Любовь и Рим [= По воле рока ] - Лора Бекитт

– Кажется, у меня будет ребенок.

Они на мгновение замерли, почти не дыша, чувствуя кругом неистовое биение жизни: в ветре, в сотнях звуков, в беспорядочном движении толпы… А у них был свой, наполненный напряженной тишиною мир, и оба ждали, чем обернется неожиданно возникшее молчание.

Элий невольно сделал шаг к отступлению.

– Но ты не уверена? – сам того не желая, он задал извечный мужской вопрос.

– Нет, уверена!

– И… что?

– Что?! Женись на мне, как обещал, вот что! Я говорила тебе, говорила… А теперь!.. Иди к моему отцу, иди сегодня же, а не то я утоплюсь в Тибре!

Она сжала кулаки, на ее глазах вскипали злые слезы. Элий смотрел на нее почти с ребяческим изумлением, совершенно не представляя, что должен делать и говорить. Он заметил, что люди оглядываются на них, и предложил:

– Давай поговорим после бегов.

Он должен был с кем-то посоветоваться, немного подумать. Элий с трудом представлял, как приведет домой эту девушку. А как признаться матери?! Он был слишком молод для того, чтобы взвалить на свои плечи заботу о семье. Вероятно, Дейра что-то прочитала в его взгляде, потому как воскликнула в злобном отчаянии:

– Ты не хочешь, не хочешь! Он взмолился:

– Я должен идти, Дейра! Аминий…

– В Тартар твоего Аминия! Твоих лошадей и эти скачки!

– Все! – неожиданно жестко произнес Элий. – Поговорим потом.

И, резко повернувшись, исчез в толпе.

У него почти не оставалось времени, его колесница уже стояла в одном из сложенных из туфовых квадр просторных стойл, расположенных по дуге против полукруглой стороны цирка. Как и следовало ожидать, Аминий здорово пробрал своего воспитанника за опоздание. Элий хмуро молчал, разбирая вожжи. Сейчас он совсем не думал о бегах, просто выполнял привычные действия; его взгляд казался обращенным куда-то внутрь, и в движениях не было привычного огня.

Юноша даже несколько удивился, когда началось движение: он видел происходящее словно бы откуда-то со стороны. Казалось, колесницы распластались в длине и мчались, точно некие странные существа, разбрасывая ленты пыли.

Элий привык чувствовать нервную дрожь лошадей и замечал малейший сбой в ритме их ровного бега. Его взгляд всегда устремлялся туда, куда надо, и слух обострялся в нужный момент, а сжимавшие вожжи пальцы работали плавно, как пальцы музыканта. Он знал, в чем секрет победы: главное – уметь дать свободу внутреннему чутью.

В том и заключался его талант, отточенный и раскрывшийся благодаря выучке Аминия. Его душа летела через препятствия, увлекая за собою тело, и этот порыв в свою очередь каким-то чудесным образом передавался лошадям.

Но сегодня все было иначе. Сегодня он сомневался, отвлекался и… думал. Эти мысли были как острые, больно ранящие осколки, они мешали – он почти полностью выпал из происходящего, позволяя лошадям вольно нестись вперед. Лошади вынесли бы, но… существовали еще и люди. Внезапно одна из колесниц оказалась очень близко, немыслимо близко. Удар! Элий не успел увернуться. Он знал: нужно как можно скорее перерезать вожжи, и выхватил нож… Он вылетел из квадриги, и гул толпы словно бы тоже взмыл куда-то вверх.

Элий не помнил, как оказался на земле. Он только видел кровь, много крови, она растекалась вокруг, и песок жадно впитывал ее. Он хотел встать и не мог – это было как во сне, – и ему очень мешал бешеный рев зрителей, который – он чувствовал это – предназначался уже не ему. А кони били и били копытами в песок, квадриги совершали положенные круги, и цирковые служители, оттащившие юношу за край беговой дорожки, занялись им лишь по окончании забега. При падении Элий с размаху стукнулся головой о каменный столбик меты, и хотя кожаный шлем немного смягчил удар, лицо было залито кровью. Пришел Аминий; бегло осмотрев своего воспитанника, определил у него множественные переломы и сказал ожидавшим его решения служителям:

– У него есть мать, она живет на Субуре. Будет лучше, если его доставят прямо туда.

…Крики на улице возвестили о появлении страшной процессии. Тарсия была дома; она выглянула в окно и сразу все поняла. Она сбежала вниз, и хотя ее душу словно бы разрывало в клочья, удержалась от плача и причитаний и очень спокойно, как могло показаться со стороны, указала путь наверх.

Следом с горестным воплем вбежала какая-то девушка; она исступленно рванулась вперед, но Тарсия оттолкнула ее и склонилась над сыном. Она велела положить его на кровать и быстро освободила изголовье, убрав подушки. Люди, что принесли Элия, чуть потоптавшись, ушли. Тарсия не задала им никаких вопросов: все было ясно и так. Незнакомая девушка продолжала плакать, дрожа всем телом. Тарсия резко обернулась к ней:

– Кто ты?

– Я… я невеста вашего сына. – У нее были круглые, испуганные, ничего не понимающие глаза.

– Тогда не стой, а беги за помощью. Или нет… – Внезапно лоб женщины прорезали морщинки. – Ты умеешь читать? – Она поднялась и, пошарив в сундучке, отыскала какой-то предмет. – Вот табличка. Беги и найди этого человека. Скажи, с его сыном случилось несчастье. И пусть приведет самого опытного врача, какого сможет отыскать.

Девчонка исчезла. Тарсия принесла воду и осторожно смывала кровь и песок с лица и волос Элия. Она разрезала тунику на его груди, чтобы ему было легче дышать. Иногда он стонал, не открывая глаз. Женщина чувствовала в душе какой-то мертвенный ужас, рассеять который могло только появление Элиара. Как ни странно, она не допускала даже мысли о том, что, возможно, его давно уже нет в Риме.

Он явился под вечер в сопровождении какого-то человека; быстро сбросив короткие военные плащи, они склонились над раненым. Потом Элиар отошел, уступив место своего спутнику, и тот принялся осторожно обследовать тело юноши.

Элиар не двигался. Его глаза словно бы остановились, но в зрачках полыхало темное пламя. Он судорожно сжал кулаки и не произносил ни слова. В какой-то момент чутко улавливающий его состояние товарищ, не поворачиваясь, произнес:

– Выйди из комнаты, Элиар, ты мне мешаешь. – После чего обратился к застонавшему Элию: – Потерпи, дружок!

Он принялся отдавать Тарсии короткие приказания – что подать, что сделать. Женщина повиновалась беспрекословно. Она выглядела очень сдержанной, он не заметил ни вздохов, ни слез, только ее большие серые глаза казались слишком широко распахнутыми и неподвижными.

Потом он вышел к Элиару, который ждал на лестнице, и тронул его за руку.

– Спина цела, Элиар, это главное. А остальное… Молодой – заживет. Только нога… Там такой перелом… Я вправил, как мог, но… боюсь, возницей ему уже не быть.

Элиар едва не задохнулся:

– Возницей?! Альфин, мгновение назад я не знал, останется ли он жить!

– Это твоя жена? – Альфин кивнул на дверь.